Интересный всем уехавшим вопрос — насколько «теряется» чувство языка в эмиграции?
Нашел ответ писателя Михаила Гиголашвили — чем больше языкового опыта, тем меньше навыки зависят от того, где тело:
Главный вопрос, который часто задают во время интервью: «Если писатель живёт вне речевого поля, это ему помогает писать или мешает?» Я постепенно прихожу к выводу, что изоляция и языковое одиночество писателю скорее помогают, чем мешают: он может беспрепятственно погружаться в глубины своего языка, он как бы уходит из зоны контроля, где он постоянно, со всех сторон, окружён полифонией чужой речи (часто примитивной).
Ведь вне языковой среды нет каждодневного наплыва и давления речи десятков людей. Вначале писатель учится языку у людей и книг, а потом люди учатся у писателя его языку, поэтому возникают такие понятия, как «язык Достоевского» или «язык Гоголя» (кстати, каждый из них прожил много лет за рубежом, где вообще было создано немало шедевров русской литературы).
Одиночество — колыбель всякого творчества, а любая изоляция — языковая или иная — подталкивает писателя к погружению в глубины своего тезауруса, к словотворчеству, словообразованию, к экспериментам со своим языком, который, по меткому выражению Михаила Шишкина, писатель «всегда носит с собой».
Можно только добавить, что язык надо не только носить, но время от времени перетряхивать, пересматривать, разглядывать и перебирать, чем, собственно, все пишущие и занимаются. По большому счёту писатель — не ученик, а учитель языка, не стабилизатор, а трансформатор языка, чья специфика выражена в отборе лексем, предпочтениях, выборе словоформ — словом, в работе с тем, что имеется в мозговом компьютере.
И мне кажется, чем писатель старше, тем меньше он нуждается во внешней подпитке языка и тем более склонен к манипулированию собственными резервами. Молодые писатели пишут о том, что было, зрелые — о том, что могло бы быть, а старые — о том, чего не могло быть, но, вопреки здравому смыслу, случилось на страницах их текстов.
взято из книги «Как мы пишем. Писатели о литературе, о времени, о себе»
--
Наверное, индивидуальные особенности тут тоже есть. Сам уехал в 30, сейчас мне 41, речевой эрозии не ощущаю. НО. Я со словами работаю плюс-минус каждый день, нейрон моего из речевого центра не может просто так взять и похалявить, взять саббатикал и пр.
И если бы писал fiction с живыми говорящими людьми, возможно, сложности бы появились.
Нашел ответ писателя Михаила Гиголашвили — чем больше языкового опыта, тем меньше навыки зависят от того, где тело:
Главный вопрос, который часто задают во время интервью: «Если писатель живёт вне речевого поля, это ему помогает писать или мешает?» Я постепенно прихожу к выводу, что изоляция и языковое одиночество писателю скорее помогают, чем мешают: он может беспрепятственно погружаться в глубины своего языка, он как бы уходит из зоны контроля, где он постоянно, со всех сторон, окружён полифонией чужой речи (часто примитивной).
Ведь вне языковой среды нет каждодневного наплыва и давления речи десятков людей. Вначале писатель учится языку у людей и книг, а потом люди учатся у писателя его языку, поэтому возникают такие понятия, как «язык Достоевского» или «язык Гоголя» (кстати, каждый из них прожил много лет за рубежом, где вообще было создано немало шедевров русской литературы).
Одиночество — колыбель всякого творчества, а любая изоляция — языковая или иная — подталкивает писателя к погружению в глубины своего тезауруса, к словотворчеству, словообразованию, к экспериментам со своим языком, который, по меткому выражению Михаила Шишкина, писатель «всегда носит с собой».
Можно только добавить, что язык надо не только носить, но время от времени перетряхивать, пересматривать, разглядывать и перебирать, чем, собственно, все пишущие и занимаются. По большому счёту писатель — не ученик, а учитель языка, не стабилизатор, а трансформатор языка, чья специфика выражена в отборе лексем, предпочтениях, выборе словоформ — словом, в работе с тем, что имеется в мозговом компьютере.
И мне кажется, чем писатель старше, тем меньше он нуждается во внешней подпитке языка и тем более склонен к манипулированию собственными резервами. Молодые писатели пишут о том, что было, зрелые — о том, что могло бы быть, а старые — о том, чего не могло быть, но, вопреки здравому смыслу, случилось на страницах их текстов.
взято из книги «Как мы пишем. Писатели о литературе, о времени, о себе»
--
Наверное, индивидуальные особенности тут тоже есть. Сам уехал в 30, сейчас мне 41, речевой эрозии не ощущаю. НО. Я со словами работаю плюс-минус каждый день, нейрон моего из речевого центра не может просто так взять и похалявить, взять саббатикал и пр.
И если бы писал fiction с живыми говорящими людьми, возможно, сложности бы появились.